Начинается как глава настольного романа всех наших бабушек и матерей — “Jane Eyre” — Тайна красной комнаты.
В красной комнате был тайный шкаф.
Но до тайного шкафа было другое, была картина в спальне матери — “Дуэль”.
Снег, черные прутья деревец, двое черных людей проводят третьего, под мышки, к саням — а еще один, другой, спиной отходит. Уводимый — Пушкин, отходящий — Дантес. Дантес вызвал Пушкина на дуэль, то есть заманил его на снег и там, между черных безлистных деревец, убил.
Первое, что я узнала о Пушкине, это — что его убили. Потом я узнала, что Пушкин — поэт, а Дантес — француз. Дантес возненавидел Пушкина, потому что сам не мог писать стихи, и вызвал его на дуэль, то есть заманил на снег и там убил его из пистолета в живот. Так я трех лет твердо узнала, что у поэта есть живот, и, — вспоминаю всех поэтов, с которыми когда-либо встречалась, — об этом животе поэта, который так часто не-сыт и в который Пушкин был убит, пеклась не меньше, чем о его душе. С пушкинской дуэли во мне началась сестра. Больше скажу — в слове живот для меня что-то священное, — даже простое “болит живот” меня заливает волной содрогающегося сочувствия, исключающего всякий юмор. Нас этим выстрелом всех в живот ранили.
О Гончаровой не упоминалось вовсе, и я о ней узнала только взрослой. Жизнь спустя горячо приветствую такое умолчание матери. Мещанская трагедия обретала величие мифа. Да, по существу, третьего в этой дуэли не было. Было двое: любой и один. То есть вечные действующие лица пушкинской лирики: поэт и чернь. Чернь, на этот раз в мундире кавалергарда, убила — поэта. А Гончарова, как и Николай I, — всегда найдется.
— Нет, нет, нет, ты только представь себе! — говорила мать, совершенно не представляя себе этого ты. — Смертельно раненный, в снегу, а не отказался от выстрела! Прицелился, попал и еще сам себе сказал: браво! — тоном такого восхищения, каким ей, христианке, естественно бы: “Смертельно раненный, в крови, а простил врагу!” Отшвырнул пистолет, протянул руку, — этим, со всеми нами, явно возвращая Пушкина в его родную Африку мести и страсти и не подозревая, какой урок — если не мести, так страсти — на всю жизнь дает четырехлетней, еле грамотной мне.
Черная с белым, без единого цветного пятна, материнская спальня, черное с белым окно: снег и прутья тех деревец, черная и белая картина “Дуэль”, где на белизне снега совершается черное дело: вечное черное дело убийства поэта — чернью.
Пушкин был мой первый поэт, и моего первого поэта — убили.
С тех пор, да, с тех пор, как Пушкина на моих глазах на картине Наумова — убили, ежедневно, ежечасно, непрерывно убивали всё мое младенчество, детство, юность, — я поделила мир на поэта — и всех и выбрала — поэта, в подзащитные выбрала поэта: защищать — поэта — от всех, как бы эти все ни одевались и ни назывались.
Три таких картины были в нашем трехпрудном доме: в столовой — “Явление Христа народу”, с никогда не разрешенной загадкой совсем маленького и непонятно-близкого, совсем близкого и непонятно-маленького Христа; вторая, над нотной этажеркой в зале — “Татары” — татары в белых балахонах, в каменном доме без окон, между белых столбов убивающие главного татарина (“Убийство Цезаря”) и — в спальне матери — “Дуэль”. Два убийства и одно явление. И все три были страшные, непонятные, угрожающие, и крещение с никогда не виденными черными кудрявыми орлоносыми голыми людьми и детьми, так заполнившими реку, что капли воды не осталось, было не менее страшное тех двух, — и все они отлично готовили ребенка к предназначенному ему страшному веку.
Я любимой мамочке Подарю подарочки: Вышью ей платочек. Как живой, цветочек! Чисто уберу в квартире - И нигде не будет пыли. Вкусный испеку пирог С яблочным вареньем… Только мама на порог - Тут и поздравления! Ты мамуленька моя, Поздравляю я тебя: С этим праздником, С весной, С первыми цветочками И с хорошей дочкой. И. Чернецкая КОЛЫБЕЛЬНАЯ ДЛЯ МАМЫ Мама долго хлопотала: Все дела, дела, дела… Мама за день так устала, На диване прилегла. Я ее не буду трогать, Только возе постою. Пусть поспит она немного - Я ей песенку спою. К маме стану я поближе - Очень я ее люблю! Жалко только, что не слышит Мама песенку мою. Нету песенки чудесней. Может, спеть погромче мне, Чтобы маме эту песню
Слышно было и во сне? РАЗНОЦВЕТНЫЙ ПОДАРОК Я подаpок pазноцветный Подаpить pешила маме. Я стаpалась, pисовала Четыpьмя каpандашами. Hо сначала я на кpасный Слишком сильно нажимала, А потом, за кpасным сpазy Фиолетовый сломала, А потом сломался синий, И оpанжевый сломала… Все pавно поpтpет кpасивый, Потомy что это — мама!
Агния Барто РАЗГОВОР С ДОЧКОЙ - Мне не хватает теплоты, - Она сказала дочке. Дочь удивилась: — Мерзнешь ты И в летние денечки? - Ты не поймешь, еще мала, - Вздохнула мать устало. А дочь кричит: — Я поняла! - И тащит одеяло. Н. Бондаренко ПОДАРОК МАМЕ Сколько звезд на небе! Всех не сосчитать. Эти звезды маме Подарю опять. И однажды утром, Глядя на меня, Мама улыбнется: «Звездочка
Начинается как глава настольного романа всех наших бабушек и матерей — “Jane Eyre” — Тайна красной комнаты.
В красной комнате был тайный шкаф.
Но до тайного шкафа было другое, была картина в спальне матери — “Дуэль”.
Снег, черные прутья деревец, двое черных людей проводят третьего, под мышки, к саням — а еще один, другой, спиной отходит. Уводимый — Пушкин, отходящий — Дантес. Дантес вызвал Пушкина на дуэль, то есть заманил его на снег и там, между черных безлистных деревец, убил.
Первое, что я узнала о Пушкине, это — что его убили. Потом я узнала, что Пушкин — поэт, а Дантес — француз. Дантес возненавидел Пушкина, потому что сам не мог писать стихи, и вызвал его на дуэль, то есть заманил на снег и там убил его из пистолета в живот. Так я трех лет твердо узнала, что у поэта есть живот, и, — вспоминаю всех поэтов, с которыми когда-либо встречалась, — об этом животе поэта, который так часто не-сыт и в который Пушкин был убит, пеклась не меньше, чем о его душе. С пушкинской дуэли во мне началась сестра. Больше скажу — в слове живот для меня что-то священное, — даже простое “болит живот” меня заливает волной содрогающегося сочувствия, исключающего всякий юмор. Нас этим выстрелом всех в живот ранили.
О Гончаровой не упоминалось вовсе, и я о ней узнала только взрослой. Жизнь спустя горячо приветствую такое умолчание матери. Мещанская трагедия обретала величие мифа. Да, по существу, третьего в этой дуэли не было. Было двое: любой и один. То есть вечные действующие лица пушкинской лирики: поэт и чернь. Чернь, на этот раз в мундире кавалергарда, убила — поэта. А Гончарова, как и Николай I, — всегда найдется.
— Нет, нет, нет, ты только представь себе! — говорила мать, совершенно не представляя себе этого ты. — Смертельно раненный, в снегу, а не отказался от выстрела! Прицелился, попал и еще сам себе сказал: браво! — тоном такого восхищения, каким ей, христианке, естественно бы: “Смертельно раненный, в крови, а простил врагу!” Отшвырнул пистолет, протянул руку, — этим, со всеми нами, явно возвращая Пушкина в его родную Африку мести и страсти и не подозревая, какой урок — если не мести, так страсти — на всю жизнь дает четырехлетней, еле грамотной мне.
Черная с белым, без единого цветного пятна, материнская спальня, черное с белым окно: снег и прутья тех деревец, черная и белая картина “Дуэль”, где на белизне снега совершается черное дело: вечное черное дело убийства поэта — чернью.
Пушкин был мой первый поэт, и моего первого поэта — убили.
С тех пор, да, с тех пор, как Пушкина на моих глазах на картине Наумова — убили, ежедневно, ежечасно, непрерывно убивали всё мое младенчество, детство, юность, — я поделила мир на поэта — и всех и выбрала — поэта, в подзащитные выбрала поэта: защищать — поэта — от всех, как бы эти все ни одевались и ни назывались.
Три таких картины были в нашем трехпрудном доме: в столовой — “Явление Христа народу”, с никогда не разрешенной загадкой совсем маленького и непонятно-близкого, совсем близкого и непонятно-маленького Христа; вторая, над нотной этажеркой в зале — “Татары” — татары в белых балахонах, в каменном доме без окон, между белых столбов убивающие главного татарина (“Убийство Цезаря”) и — в спальне матери — “Дуэль”. Два убийства и одно явление. И все три были страшные, непонятные, угрожающие, и крещение с никогда не виденными черными кудрявыми орлоносыми голыми людьми и детьми, так заполнившими реку, что капли воды не осталось, было не менее страшное тех двух, — и все они отлично готовили ребенка к предназначенному ему страшному веку.
Я любимой мамочке
Подарю подарочки:
Вышью ей платочек.
Как живой, цветочек!
Чисто уберу в квартире -
И нигде не будет пыли.
Вкусный испеку пирог
С яблочным вареньем…
Только мама на порог -
Тут и поздравления!
Ты мамуленька моя,
Поздравляю я тебя:
С этим праздником,
С весной,
С первыми цветочками
И с хорошей дочкой.
И. Чернецкая
КОЛЫБЕЛЬНАЯ ДЛЯ МАМЫ
Мама долго хлопотала:
Все дела, дела, дела…
Мама за день так устала,
На диване прилегла.
Я ее не буду трогать,
Только возе постою.
Пусть поспит она немного -
Я ей песенку спою.
К маме стану я поближе -
Очень я ее люблю!
Жалко только, что не слышит
Мама песенку мою.
Нету песенки чудесней.
Может, спеть погромче мне,
Чтобы маме эту песню
Слышно было и во сне?
РАЗНОЦВЕТНЫЙ ПОДАРОК
Я подаpок pазноцветный
Подаpить pешила маме.
Я стаpалась, pисовала
Четыpьмя каpандашами.
Hо сначала я на кpасный
Слишком сильно нажимала,
А потом, за кpасным сpазy
Фиолетовый сломала,
А потом сломался синий,
И оpанжевый сломала…
Все pавно поpтpет кpасивый,
Потомy что это — мама!
Агния Барто
РАЗГОВОР С ДОЧКОЙ
- Мне не хватает теплоты, -
Она сказала дочке.
Дочь удивилась: — Мерзнешь ты
И в летние денечки?
- Ты не поймешь, еще мала, -
Вздохнула мать устало.
А дочь кричит: — Я поняла! -
И тащит одеяло.
Н. Бондаренко
ПОДАРОК МАМЕ
Сколько звезд на небе!
Всех не сосчитать.
Эти звезды маме
Подарю опять.
И однажды утром,
Глядя на меня,
Мама улыбнется:
«Звездочка