и вот однажды мне пришлось поехать не в деревню, а на юг, в санаторий, отдыхать, на прекрасный юг с его жарой, декоративными пальмами и душными бархатными ночами, где нет ни горького запаха кашии на полянах, ни холодных лесных озер, в которых на закатах бьют хвостами пудовые щуки.
здесь мне нравится и пленяет только море. это удивительное зрелище. утром оно лиловое, гладкое как стекло, над ним подымается легкий парок; днем оно ослепительно нежное, синее, вечером быстро темнеет, на горизонте подолгу пылают огромные и тают дымки пароходов, уходящих в этот огненный закат.
однако мне было скучно на юге, не хватало тут северных лесов, и был я точно одинок без них. и никак не работалось.
однажды утром я встал в плохом настроении. вся палата была залита горячим солнцем, слабый ветерок играл белой занавеской на . я долго валялся в постели и смотрел на мольберт: вчера начал писать вечернее море. но этот этюд мне совсем не понравился в то утро, я закурил и подумал сердито: "надо уезжать, это безобразие! "
вдруг я услышал будто шелест крыльев, и показалось: что-то черное взъерошенным комом упало за тюлевой занавеской .
я удивился и вышел на . на перилах сидела нахохлившаяся ворона и одним глазом смело и внимательно поглядывала на меня. с какой целью она прилетела сюда, было неизвестно. внизу зеленел санаторный парк, пальмы и кипарисы, за ними - море и пляж, усыпанный телами загорающих: везде был солнечный простор.
- ты зачем? - сказал я, но ворона ничуть не испугалась моего голоса, взглянула любопытно другим глазом и, кивнув мне, произнесла, вроде знакомясь; "кла-ра! "
тогда я усмехнулся, подошел ближе, ворона продолжала сидеть на перилах, только опять нагнула голову; и я, протянув руку, погладил ее.
- ишь ты! - сказал я. - ты откуда?
"кла-ра! " - несколько уже недовольно повторила ворона и нетерпеливо тряхнула хвостом. я засмеялся, указал на дверь и пригласил ее:
- а ну заходи ко мне, если ты не боишься.
не успел я это сказать, как ворона спрыгнула с перил, отодвинула клювом занавеску и вошла в комнату, стуча по паркету когтями. я был окончательно удивлен. паркет оказался так гладко натерт, что ворона, спеша войти, неожиданно поскользнулась, но сейчас же подперлась своим хвостом, как палкой, снова пробормотала с неудовольствием: "кла-ра! "
я сразу догадался, что мне надо делать: быстро взял в ванной мыльницу, сполоснул, поставил ее на пол, накрошил хлеба, потом налил туда молока. глядя на мои приготовления, ворона все с нетерпением трясла хвостом, а раз довольно сердито стукнула клювом по мухе, которая села на пол рядом с мыльницей.
- ну ешь! - весело сказал я и при этом отошел в сторону, чтобы она не стеснялась. ворона подошла к мыльнице и стала так мотать в клюве хлеб, что во все стороны полетели брызги молока.
- как тебя звать? - спросил я.
"кла-ра! " - ответила ворона с полным клювом хлеба и посмотрела на меня презрительно, точно говоря: "будто и не знаешь! "
- а, клара! - обрадованно сказал я, но больше вопросов не задавал, сед на стул и начал наблюдать.
Зів'я́ле ли́стя» — збірка творів івана франка. вона є зразком інтимної лірики. написана протягом 1886–1896 років і видана у 1896 році. збірка також має назву «лірична драма».в цій збірці розкривається душевна трагедія ліричного героя (самого івана франка), викликана тяжкими обставинами особистого життя, зокрема нерозділеним коханням.збірка складається з трьох частин, або «жмутків». у «жмутках» вміщено інтимну лірику, в якій оспівано глибокі почуття палкого, але нещасливого кохання. у першому «жмутку» є вірші і з громадянськими мотивами, але переважає скорботна інтимна лірика. у поезіях другого «жмутка» іван франко оспівує не лише кохання, а й чарівну красу природи. провідний мотив поезій третього «жмутка» — пекельні переживання поета, спричинені нещасливим коханням. поезія «червона калина, чого в лузі гнешся? » написана у формі діалогу між червоною калиною і дубом. за народною символікою червона калина уособлює вродливу дівчину, а дуб — молодого парубка. у поезії поет майстерно відобразив у прагненні калини до сонця — любов до життя, важкі переживання людини за свою гірку долю. поезія відзначається глибоким ліризмом і високою музичністю.автобіографічними моментами вирізняється в збірці поезія «тричі мені являлася любов», у якій франко повідав про щастя і горе, радості й муки кохання. у вірші згадує автор про перше своє кохання — ольгу рошкевич, про горду княгиню юзефу дзвонковську, яка, знаючи про свою смертельну хворобу, відмовила франкові, про горду душу — целіну журовську, яка так і не стала його дружиною. лірична драма і.франка «зів’яле листя» — це шедевр поетичної майстерності. глибокий ліризм проникає в саму композицію книги. пісні її — це три «жмутки» зів’ялого листя. розпові про муки свого нерозділеного кохання, герой ніби розриває жмуток за жмутком, розкидає зів’яле
и вот однажды мне пришлось поехать не в деревню, а на юг, в санаторий, отдыхать, на прекрасный юг с его жарой, декоративными пальмами и душными бархатными ночами, где нет ни горького запаха кашии на полянах, ни холодных лесных озер, в которых на закатах бьют хвостами пудовые щуки.
здесь мне нравится и пленяет только море. это удивительное зрелище. утром оно лиловое, гладкое как стекло, над ним подымается легкий парок; днем оно ослепительно нежное, синее, вечером быстро темнеет, на горизонте подолгу пылают огромные и тают дымки пароходов, уходящих в этот огненный закат.
однако мне было скучно на юге, не хватало тут северных лесов, и был я точно одинок без них. и никак не работалось.
однажды утром я встал в плохом настроении. вся палата была залита горячим солнцем, слабый ветерок играл белой занавеской на . я долго валялся в постели и смотрел на мольберт: вчера начал писать вечернее море. но этот этюд мне совсем не понравился в то утро, я закурил и подумал сердито: "надо уезжать, это безобразие! "
вдруг я услышал будто шелест крыльев, и показалось: что-то черное взъерошенным комом упало за тюлевой занавеской .
я удивился и вышел на . на перилах сидела нахохлившаяся ворона и одним глазом смело и внимательно поглядывала на меня. с какой целью она прилетела сюда, было неизвестно. внизу зеленел санаторный парк, пальмы и кипарисы, за ними - море и пляж, усыпанный телами загорающих: везде был солнечный простор.
- ты зачем? - сказал я, но ворона ничуть не испугалась моего голоса, взглянула любопытно другим глазом и, кивнув мне, произнесла, вроде знакомясь; "кла-ра! "
тогда я усмехнулся, подошел ближе, ворона продолжала сидеть на перилах, только опять нагнула голову; и я, протянув руку, погладил ее.
- ишь ты! - сказал я. - ты откуда?
"кла-ра! " - несколько уже недовольно повторила ворона и нетерпеливо тряхнула хвостом. я засмеялся, указал на дверь и пригласил ее:
- а ну заходи ко мне, если ты не боишься.
не успел я это сказать, как ворона спрыгнула с перил, отодвинула клювом занавеску и вошла в комнату, стуча по паркету когтями. я был окончательно удивлен. паркет оказался так гладко натерт, что ворона, спеша войти, неожиданно поскользнулась, но сейчас же подперлась своим хвостом, как палкой, снова пробормотала с неудовольствием: "кла-ра! "
я сразу догадался, что мне надо делать: быстро взял в ванной мыльницу, сполоснул, поставил ее на пол, накрошил хлеба, потом налил туда молока. глядя на мои приготовления, ворона все с нетерпением трясла хвостом, а раз довольно сердито стукнула клювом по мухе, которая села на пол рядом с мыльницей.
- ну ешь! - весело сказал я и при этом отошел в сторону, чтобы она не стеснялась. ворона подошла к мыльнице и стала так мотать в клюве хлеб, что во все стороны полетели брызги молока.
- как тебя звать? - спросил я.
"кла-ра! " - ответила ворона с полным клювом хлеба и посмотрела на меня презрительно, точно говоря: "будто и не знаешь! "
- а, клара! - обрадованно сказал я, но больше вопросов не задавал, сед на стул и начал наблюдать.
кончив есть, клара немного подумала,